В 1977 году вернулся из Ленинграда мой двоюродный брат-художник. За участие в неформальной „выставке на мосту“ его арестовали и выслали по месту прописки в Горький. Он и познакомил меня со своими друзьями, художниками андерграунда.

Работая программистом в Вычислительном центре, я, вероятно, очень выбивался на их фоне. Я ещё тогда не носил бороды. И в какой-то момент (я как раз тогда влюбился в одну девушку) мой двоюродный брат дал мне поносить своё кожаное пальто, которое он купил на барахолке. На пальто были отметки революционного времени: треугольники, петлицы. Оно было длинное, ниже колен, и достаточно сильно потерто. Мне это нравилось. Утром я ехал в Вычислительный центр, вечером я приезжал домой, ужинал, надевал это пальто и ехал в верхнюю часть города на встречу с художниками. Мой отец потребовал, чтобы я не надевал это пальто. Моим родителям не нравилось, что я стал общаться с художниками, которые ходили в испачканных краской одеждах, работали сторожами, дворниками, кочегарами. 

И в один день я, как обычно, вернувшись с работы и поужинав, стал надевать это пальто. И вдруг рука прошла насквозь, рукава провисли. Оказалось, что мой папа оба рукава разрезал от самого начала до подмышек. Я сказал: „Папа, зачем ты это сделал?“. И поехал к художнику Мише Елькину. Его жена зашила рукава грубой ниткой. Все художники сказали, что пальто стало ещё лучше. 

Я купил внутренний замок и врезал его в свою дверь. Когда я уходил на работу, запирал пальто в этой комнате и ключ брал с собой. Когда я приходил с работы, я пальто надевал, а утром опять запирал его в своей комнате.

Мы гуляли по городу, сидели у кого-нибудь из друзей, слушали Вертинского, смотрели живописные альбомы Марка Шагала, Пабло Пикассо, Амадео Модильяни. Здесь впервые я увидел чешские фотожурналы и влюбился в чёрно-белую фотографию. Для меня это был совершенно новый мир. Я прочитал Генри Дэвида Торо «Уолден, или Жизнь в лесу», Селлинджера «Над пропастью во ржи», рассказы Хулио Кортасара в сборнике «Другое небо». А знакомство с книгой по Дзэн-буддизму убедило меня, что самое важное, что ты есть на самом деле, а не твой социальный статус. 

Прошёл месяц, и мой папа сказал: „Можешь не прятать это пальто, я с ним ничего не сделаю“. И он меня обманул. Через пару дней я пальто уже не нашёл. Папа сдал его в мусорную машину. 

А потом появилась книга о Гималаях. И я захотел в Гималаи. Я подумал, что надо сначала поехать на Кавказ, потом – в Среднюю Азию, где повыше горы, а потом уже в Гималаи.

В ноябре 1978 года я ушёл из вычислительного центра, чтобы поехать в горы. 

Я встретился со знакомыми альпинистами, которые сказали мне, что в горы можно ехать только весной, когда откроются альпинистские лагеря. Мне нужно было как-то перекантоваться до весны. 

Я уволился с работы, стал ходить по ближайшим детским садам и спрашивать, нет ли у них места сторожа или дворника. Мне отвечали, посмотрев мою трудовую книжку, что не могут меня принять из-за высшего образования. Во всех детских садах мне отказали, и я даже не знал, что мне делать. В другой вычислительный центр программистом я не хотел. И тут случился инсульт с кочегаром в котельной, где работал художник Миша Елькин. 1 декабря 1978 года меня приняли на работу кочегаром угольный котельной Яхт-клуба на берегу реки Ока. Моя работа заключалась в том, что раз в час я забрасывал десять лопат угля в топку котла и возвращался в комнату кочегара, читал Библию, Ивана Бунина, Льва Толстого, звонил по телефону друзьям, даже приглашал их в гости... Вечера я проводил на берегу реки в одиночестве.  

Моя работа напоминала мне стихотворение (хайку) китайского поэта Пань-Юэ: 

Как прекрасно 

Как удивительно 

Я таскаю воду, я подношу дрова

Единственном минусом моей работы было ночное пробуждение и очистка топки котла от угольного шлака. Горячий шлак выгребался лопатой из топки на подставленное старое металлическое корыто, при этом поднималось облако серой пыли, которая покрывала мою одежду, мои растрёпанные волосы и лицо. За тонкую верёвку я тянул корыто по белому снегу к шлаковой горе и высыпал там. И так повторялось несколько раз, пока я не освобождал топку от шлака. Затем я включал поддув, добавлял уголь и разжигал печь. И ждал прихода сменщика. Домой я шёл, похожий на трубочиста. 

В конце мая я поехал в горы Кабарды и устроился на турбазу „Азау“ в Приэльбрусье. Меня приняли дворником. Через неделю директор базы сказал, что так чисто у них ещё не было за всё время существования турбазы. Когда настоящий дворник вернулся из отпуска, меня перевели на работу в котельную. Двое суток я топил углём два больших котла, а двое суток ходил в горы с туристическими группами. Меня поселили в комнату с инструкторами, и они были рады помощнику. Горы с их необыкновенной красотой, ночи в палатке у костра, туристические песни. У меня было ощущение полного счастья. 

А потом произошёл конфликт. На турбазу приехали иностранные альпинисты: из Италии, из Германии, из США. Однажды, сидя в баре у стойки, я разговорился с двумя итальянцами. Так как никто из местных не знал иностранных языков, общения с иностранными гостями вообще не было. А я немного говорил по-английски. Во время разговора один из итальянцев вышел из бара и вернулся с двумя новыми джинсами „Levi`s“. Он положил джинсы на стойку передо мной и сказал, что это подарок от них. Вдруг бармен взял джинсы, и на моё возражение, что это подарили мне, сказал, что убьёт меня. 

К счастью для меня, к инструктору, с которым мы делили комнату, приехал сын его знакомой из Москвы, Саша-каратист. Я рассказал ему об инциденте, и он стал обучать меня простейшим приёмам защиты. Но я не был уверен, что я в безопасности. После очередных двух суток работы я собрал рюкзак и отправился в поход с группой, чтобы не вернуться на базу. 

Я приехал в Горький. В один из дней я пришёл в свой Вычислительный центр, где проработал пять лет. Там ничего не изменилось. Разговоры моих коллег были те же. А у меня эти полгода перевернули жизнь. 

Я понял, что хочу снова в горы. В городе не было того ясного синего неба днём, не было ярких звёзд по ночам.

Осенью 1979 года я собрался в Киргизию и случайно прочитал в „Комсомольской Правде“ статью о том, что в Таджикистане в Гиссарском ущелье московская экспедиция обнаружила следы «снежного человека». И просили всех, кто мог бы содействовать поискам этого существа, обращаться в музей Дарвина в Москве, адрес и телефон прилагались. Я приехал в Москву, пришёл в музей, и мне дали телефон Эвелины Борисовны Зегельман, секретаря общества «Поиска снежного человека». Я позвонил ей, объяснил, что собираюсь поехать в горы, в Среднюю Азию, и мог бы содействовать, т. е. участвовать в поиске реликтового гуманоида. Я встретился с Эвелиной Борисовной, ей было около 80 лет, но она была необычайно живой, у неё в гостях был молодой человек, студент, который ей иногда помогал. В этот день он помог ей забрать тяжёлый магнитофон из ремонта и, проверяя качество записи, продекламировал Осипа Мандельштама: 

Как кони медленно ступают, 

Как мало в фонарях огня.

Чужие люди верно знают

Куда они везут меня…

Я раньше не слышал этих стихов. Четыре строчки завораживали своими образами и врывались в обыденность, как в стихотворении Поля Элюара: „ … и мозг на своём чердаке не решился признаться ни в чём…“. Стихи, музыка. Однажды услышанные, они сопровождали меня в каждое мгновение моей жизни... 

С Эвелиной Борисовной мы сразу стали друзьями. Она сказала, что я должен познакомиться с многочисленной литературой о реликтовом гуманоиде. Я ответил, что мне в Москве больше негде остановиться, к моему знакомому Саше-каратисту приезжают родственники. И тогда она познакомила меня с семьёй Тумаркиных-Занковских.