В это же время у меня произошёл конфликт в Вычислительном Центре. Моей молодой коллеге, которая только-только вышла замуж, сообщили, что через два часа она должна поехать на три недели „на картошку“. Она ответила: „Как через два часа? Я же должна предупредить мужа! Он работает на стройке, там нет телефона“. Ей говорят: ничего не знаем, собирайте вещи! И я решил за неё вступиться. 

Я пришёл к директору и сказал: „Она не поедет!“. 

„Зильбер, Вы поедете?“, - закричала директор. 

„Нет, я тоже не поеду“. 

„Тогда увольняйтесь по собственному желанию!“ 

В ноябре 1978 года я ушёл из вычислительного центра, чтобы поехать в горы. 

На 25 день рождения мой друг подарил мне две пластинки „Английские сюиты“ И. С. Баха в исполнении Гленна Гульда. Эта музыка меня не покидала никогда. Вся ненужная суета исчезала с первыми звуками... 

Я встретился со знакомыми альпинистами, которые сказали мне, что в горы можно ехать только весной, когда откроются альпинистские лагеря. Мне нужно было как-то перекантоваться до весны. 

1 декабря 1978 года меня приняли на работу кочегаром угольный котельной Яхт-клуба на берегу реки Ока. 

Моя работа заключалась в том, что раз в час я забрасывал 18 лопат угля в топку котла и возвращался в комнату кочегара, читал Библию, Ивана Бунина, Льва Толстого, звонил по телефону друзьям, даже приглашал их в гости... Вечера я проводил на берегу реки в одиночестве.  

Моя работа напоминала мне стихотворение (хайку) китайского поэта Пань-Юэ: 

Как прекрасно 

Как удивительно 

Я таскаю воду, я подношу дрова

Единственном минусом моей работы было ночное пробуждение и очистка топки котла от угольного шлака. Горячий шлак выгребался лопатой из топки на подставленное старое металлическое корыто, при этом поднималось облако серой пыли, которая покрывала мою одежду, мои растрёпанные волосы и лицо. За тонкую верёвку я тянул корыто по белому снегу к шлаковой горе и высыпал там. И так повторялось несколько раз, пока я не освобождал топку от шлака. Затем я включал поддув, добавлял уголь и разжигал печь. И ждал прихода сменщика. Домой я шёл, похожий на трубочиста. 

В конце мая я поехал в горы Кабарды и устроился на турбазу „Азау“ в Приэльбрусье. Меня приняли дворником. Через неделю директор базы сказал, что так чисто у них ещё не было за всё время существования турбазы. Когда настоящий дворник вернулся из отпуска, меня перевели на работу в котельную. Двое суток я топил углём два больших котла, и два выходных дня я ходил в горы с туристическими группами. Меня поселили в комнату с инструкторами, и они были рады помощнику. Горы с их необыкновенной красотой, ночи в палатке у костра, туристические песни. У меня было ощущение полного счастья. 

А потом произошёл конфликт. На турбазу приехали иностранные альпинисты: из Италии, из Германии, из США. Однажды, сидя в баре у стойки, я разговорился с двумя итальянцами. Так как никто из советских туристов не знал иностранных языков, общения с иностранцами вообще не было. А я немного говорил по-английски. Я рассказал итальянцам, что бросил работу программиста, чтобы поехать в горы. Тогда один из итальянцев вышел из бара и вернулся с двумя новыми джинсами „Levi`s“. Он положил джинсы на стойку передо мной и сказал, что это подарок от них. Вдруг бармен взял джинсы, и на моё возражение, что это подарили мне, сказал: „Я убью тебя!“ 

К счастью для меня, к инструктору, с которым мы делили комнату, приехал сын его знакомой из Москвы, Саша-каратист. Я рассказал ему об инциденте, и он стал обучать меня простейшим приёмам защиты. Но я не был уверен, что я в безопасности. После очередных двух суток работы я собрал рюкзак и отправился в поход с группой, чтобы не вернуться на турбазу. 

Я приехал в Горький. В один из дней я пришёл в свой Вычислительный центр, где проработал пять лет. Там ничего не изменилось. Разговоры моих коллег были те же. А у меня эти полгода перевернули жизнь. 

Я понял, что снова хочу в горы. В городе не было того ясного синего неба днём, не было ярких звёзд по ночам. 

Осенью 1979 года я собрался в Киргизию и случайно прочитал в газете „Комсомольская правда“ статью о том, что в Таджикистане в Гиссарском ущелье московская экспедиция обнаружила следы „снежного человека“. И просили всех, кто мог бы содействовать поискам этого существа, обращаться в музей Дарвина в Москве, адрес и телефон прилагались. Я приехал в Москву, пришёл в музей, и мне дали телефон Эвелины Борисовны Зегельман, секретаря общества „Поиска снежного человека“. Я позвонил ей, объяснил, что собираюсь поехать в горы, в Среднюю Азию, и мог бы содействовать, т. е. участвовать в поиске реликтового гуманоида. Я встретился с Эвелиной Борисовной, ей было около 80 лет, но она была необычайно живой, у неё в гостях был молодой человек, студент, который ей иногда помогал. В этот день он помог ей забрать тяжёлый магнитофон из ремонта и, проверяя качество записи, продекламировал Осипа Мандельштама: 

Как кони медленно ступают, 

Как мало в фонарях огня.

Чужие люди верно знают

Куда они везут меня…

Я раньше не слышал этих стихов. Четыре строчки завораживали своими образами и врывались в обыденность, как в стихотворении Поля Элюара о любви: „ … и мозг на своём чердаке не решился признаться ни в чём…“. Стихи. Однажды услышанные, они сопровождали меня в каждое мгновение моей жизни... 

С Эвелиной Борисовной мы сразу стали друзьями. Она сказала, что я должен познакомиться в библиотеке им. Ленина с многочисленной литературой о реликтовом гуманоиде. Я ответил, что мне в Москве больше негде остановиться. После того, как за завтраком я сказал маме Саши-каратиста, у которого жил, что я еду в горы искать „снежного человека“, она сообщила мне, что к ним неожиданно приезжают родственники. 

„Что же, - сказала Эвелина Борисовна, - я познакомлю вас с семьёй Тумаркиных“.