Автобиография с фотографиями
Часть 18
Я помню своё удивление, что у других тоже есть мама. Как же так? Мама, вот она, она только моя. Сколько мне было лет? Три, пять?
Моя мама Берта (Бела). Горький 1946
Мама родилась 8 июля 1930 года. Вот её рассказ, записанный моей сестрой 20 октября 2025 года:
"Я родилась 8 июля 1930 года. По рассказам моей мамы Раи я весила всего 4 фунта (1600 грамм, в то время вес младенцев в фунтах измеряли). Врачи сказали «она жить не будет». А я живу и ещё хочу жить!
Моя бабушка Сора согревала меня на русской печке, завертывая в одеяла и в вату. Поэтому я и выжила.
Я не помню отца совсем. Он умер от туберкулёза, когда ему было 27 лет, в 1932 году.
Мы жили на улице Алёши Пешкова в двухкомнатной квартире. До войны нас было 10 человек: моя мама Рая, бабушка Сора, я, брат папы Исаак и его жена Маня, их дочь Люба (1934) и дочка Рая (1937-1938), сестра папы Роха (Рахиль) с мужем и с сыном Бемой (1937-2017).
В 1937 году в 12 часов ночи пришли два сотрудника НКВД с обыском. Тётю Маню арестовали как латышскую шпионку, так как она приехала в Горький из Риги. Ей надели наручники и увели. Маленькая дочка Рая четырёх месяцев (на момент ареста) вскоре заболела и умерла. Её маме долго не сообщали о смерти младшей дочери. 10 лет она была на поселении в Казахстане. Она выжила благодаря посылкам моей мамы Раи. Тёте Мане посылали папиросы, а она меняла их на лук и чеснок, чтобы спастись от цинги. Её мужа Исаака исключили из партии, но не арестовали.
Вернулась тётя Маня из ссылки в 1947 году.
После начала войны приехали из Витебска тётя Тэма с двумя детьми. И бабушка Сора всех принимала. И все жили дружно и весело, не ссорились.
Бела Ковкина, моя мама, сидит слева от учительницы. 1-ый класс школы №49. Горький 1938
Мою первую учительницу звали Зинаида Николаевна. Она была хорошая, не делила детей на национальности, ко всем относилась хорошо. У нас в классе учились и русские, и евреи, и татары.
Я дружила с Надей Носовой, с которой мы жили рядом, русской девушкой, она меня защищала. Мальчишки-хулиганы из нашего класса, а девочки с мальчиками до 1944 года учились вместе, стали на меня кричать: «Жидовка, жидовка!». Я не понимала, я ещё не знала, что это такое. Я Надю спросила. «Я знаю, я знаю, я тебе потом расскажу», - сказала Надя. И она этих мальчишек портфелем била. «Уходите отсюда, я сейчас милицию вызову!».
Мы дружили с соседскими девушками: с Ритой Вязьминовой, русской девушкой, у неё дома было пианино. Это была такая редкость.
Самой близкой моей подругой была Люба Лафер. У неё мама была русская, а отец еврей. У Любы был патефон. Для нас это было новостью.
Когда началась война, город бомбили. Самолёты прилетали в 12 часов ночи, как будто по расписанию. Бабушка Сора со мной и с внуками Любой и Бемой, спускалась в бомбоубежище. А моя мама Рая никогда не ходила в бомбоубежище. Она уставала на работе, говорила "будь, что будет" и ложилась спать".
Какие у мамы красивые руки! Горький, 15 августа 1943
В 1998 году мои родители и сестра эмигрировали в Израиль.
Мама 21 февраля 2024 года. г. Рамла, Израиль
Я думаю, что это продлило их жизнь. Я помню, что перед отъездом из России у папы уже были проблемы с сердцем, а приехав в Израиль, он стал бегать по утрам и плавать в бассейне.
Мой папа Рувим (1927 - 2007) был вторым из четырёх братьев.
Папа любил оперу. Он не пропускал ни одного спектакля в Горьковском театре оперы и балета. Оперы Верди, Пуччини, Леонкавалло, Моцарта, Чайковского, Бородина, Глинки он много раз слушал и почти знал наизусть. Когда началась война папа прервал учёбу в школе и пошёл в Ремесленное училище, а после его окончания - на завод. Всю войну папа работал рядом с ребятами его возраста (14 лет ему исполнилось в 1941 году) фрезеровщиком.
Папа Рувим. Горький 1952 год
Вспоминая детство и юность, папа говорил о постоянном недоедании и чувстве голода. Особенно тяжело было во время войны, когда его отец Асниэль ушёл на фронт.
Но папа был единственным из четырёх братьев, который, когда его посылали отоваривать хлебные карточки, всегда приносил домой «довесок», не съедал его по дороге, несмотря на голод. Его мама Ольга (Хая) сказала, что только Рува будет ходить за хлебом, потому что он самый честный. ...
Папа рассказывал: "Однажды мы с папой пошли в баню, а когда должны были возвращаться домой, уже наступил комендантский час. Асниэль вспомнил, что забыл пропуск. Он попросил меня бежать домой за пропуском. В подъезде моего дома двое сказали "Снимай пальто!". Ограбления по вечерам, особенно в подъездах, были очень частыми".
Смерть Сталине в 1953 году была встречена в семье Зильберов, как облегчение. Папа помнил, как ночами не спал его отец Асниэль, боясь ночных арестов.
Когда мне было три года родители купили половину частного дома на улице Полоцкой. У нас были две небольшие комнаты и огород. Но из-за нехватки денег, родители стали сдавать одну комнату квартирантам. Они часто сменялись. Мне было уже пять лет, когда комнату сняли две девушки-подруги Татьяна и Надежда. Татьяна училась на медсестру. Она стала брать меня с собой на работу к больным, которым Татьяна делала уколы. Тогда я впервые увидел, что люди живут в тесных коммунальных квартирах с тусклыми лампочками, с затхлым запахом старых вещей. Старые, немощные и одинокие.
У нас было совсем по другому. Родители жили дружно, я не помню, чтобы они ссорились. Я был очень спокойным ребёнком. Я любил наблюдать за природой, за растениями, насекомыми. Мама говорила, что я стану биологом. Татьяна сказала: а ты знаешь, что тебе придётся резать лягушек, если ты будешь учиться на биолога? "Резать лягушек? Нет, никогда я этого делать не буду", - ответил я. Наверное это определило моё будущее, почему я не стал биологом.
В 1968 году, когда мы переехали в квартиру с центральным отоплением и водопроводом, папа начал заниматься разведением аквариумных рыбок. Гуппи, меченосцы, данио, барбусы и скалярии стали частью нашего быта до самого отъезда моих родителей в Израиль в 1998 году. Я помогал папе. Мы вместе ходили на болото за дафнями. У меня лучше, чем у папы, получалось разведение данио и скалярий.
Коммунальный коридор.
Я сделал эту фотографию коммунального коридора в гостях у своего друга на улице Маяковского. Я установил штатив, сфокусировал камеру на детском велосипеде и для хорошей глубины резкости закрыл диафрагму до минимального числа 16. Получилось, что время экспозиции: 30 минут. Через 10 минут из одной из дверей вышла девочка и стала кататься на велосипеде туда-сюда. Тут появилась её мама, заметила меня и фотоаппарат на штативе. Она спросила: Что это? "Я фотографирую коридор с велосипедом", - ответил я. Мама схватила свою девочку в охапку и скрылась за дверью. На фотографии от девочки и от её мамы нет и следа. Мой друг-астрофизик Лев попросил меня подарить ему эту фотографию. Кроме нас никто не знает, что кроме пустого коридора и стоящего в центре маленького велосипеда здесь была девочка, которая сделала на велосипеде несколько кругов и её мама, которая унесла девочку "от греха подальше". Останется ли след на проявленной плёнке от нас, когда мы уйдём?
Я надеюсь, что да.